«Конармия» Максима Диденко в Центре им. Мейерхольда: война как метафора мира

Массовые сцены марша, оперное пение и много обнаженных тел — все это в постановке Максима Диденко «Конармия» по рассказам Исаака Бабеля показали молодые и смелые «брусникинцы» (театральная команда, собравшаяся из курса Дмитрия Брусникина в Школе-студии МХАТ). Бабель одним из первых советских писателей изобразил, как разваливается мир семьи, национальности и государства в период гражданской войны. Действие происходит почти сто лет назад, но вместе с тем связано и с событиями современности.

В произведении Бабеля мир находится в пограничном состоянии: развал старого и сотворение нового характеризуется хаотичностью. Сложный в своей системе, состоящей из боли, страстей и опасности, это мир попранных ценностей и новой коллективной веры, разрыва прежних связей и разложения души. Если в нем существует любовь, то только страстная, мучительная. Если есть хоть немного сострадания к ближнему, то это будет наказано. И самые родные люди начинают убивать друг друга. Бабель представляет мир, где не осталось никаких основ народной жизни, единства и привязанности. Война и пробудила в людях стихийное, жестокое начало. Вихрь революции закружил и сознания, и души.

Фото с сайта: meyerhold.ru/konarmiya

Одновременно с тем, как зрители заходят в зрительный зал, на сцене актеры занимают свои места за столом, будто бы на картине «Тайная Вечеря». Кажется, что готовится что-то сакральное, действие даже начинается с распева хорала. Постепенно протяжная нота становится все выше и в итоге переходит на крик, заглушаемый выстрелом. Так теперь будут глушить каждый возглас страдающих, тех, кто станет мучениками этой войны.

На экране всплывают буквы, образующие названия поселений, в которых оказываются солдаты Первой конной армии, а вот на сцене звучит текст из совсем других эпизодов. «Кладбище в Козине», например, сливается с «Переходом через Збруч». И в таком синтезе сосуществуют на сцене все используемые элементы текста, плавно перетекая друг в друга, перенося за собой героев. У разворачивающихся событий войны нет границ и рамок, это стихия, уводящая за собой и связывающая все воедино.

По ходу действия соединяются и мотивы еврейских, украинских песен, католических хоралов, армейских маршей. Вместе с тем композитор Иван Кушнир создает музыкальное оформление из элементов рок-оперы, рэпа, заговора, ансамблевого пения. Такое слияние порождает сумбур и хаос, как отражение суматошного состояния мира. Это та самая «музыка революции», надрывная, торжественная, кричащая и грохочущая, обедняет в себе и динамику событий, и весь сектор переживаний людей.

Фото с сайта: meyerhold.ru/konarmiya

Революционные символы сливаются с библейскими мотивами. Богородица, окутанная в красный покров, держит на коленях труп защитника старого режима, и одновременно символизирует революцию. Она проходит сквозь все действие, забирая с собой убиенных, как собирала бы Богоматерь страстотерпцев в рай, как революция собирала всех на своем пути, завлекая в пучину мертвых. И тут же образ Христа. Мученик на распятии, обагрившись краской, спускается и становится предводителем «красных».

Проза Бабеля невероятно детализирована, точность его описаний красоты и уродства мира кажется максимально подходящей для постановки – он очень визуален. Но в спектакле очень просты декорации – все создается из столов и стульев. Просты и чересчур символичны цвета: красный, черный, белый. Спектакль предельно условен. Использованные приемы отсылают к постановкам начала прошлого века. Надрывная, декламационная речь, резкость движений. Убийство – плевок красной краской в лицо, вывороченные кишки – красная тряпка. Даже борода одного из героев не накладная, а словно нарисованная черным маркером. Условность лишает действие трагичности. С другой стороны правдоподобие и максимальная реалистичность возникает, когда почти весь мужской состав обнажается в сцене изнасилования. Но нет никаких движений, касаний, девушка и насильники отделены друг от друга. Все передается через метафоры, понятные, но совсем не впечатляющие.

Фото с сайта: meyerhold.ru/konarmiya

Диденко берет самые известные и мощные рассказы («Переход через Збруч», «Письмо», «Мой первый гусь») для постановки, но реализованные в данной системе приемов, они не заставляют поверить в боль и страдания. Убитые и скончавшиеся из одного рассказа продолжают лежать на сцене в продолжение нескольких действий, а потом, с красной меткой былой смерти на лбу, поднимаются и вновь принимаются жить, чтобы умереть. Но в какой-то момент понимаешь, что эта условность доводит действие до абсурда, а за этим уже теряется всякий страх смерти и чувство сопереживания. Так и в тексте Бабеля – с первого же рассказа смерть преподносится как обыденное, мертвые и живые находятся в постоянной близости. Спектакль пропитан запахами опилок, молока, кругом разбрызгана вода и краска, буквально чувствуешь «аромат» всего месива, видишь голые и потные тела, но не веришь этому, не веришь смерти. В таком количестве она десакрализуется и уже никого не тревожит.

Так и в жизни, примелькавшись за много лет на телеэкранах, война, которую все видят изо дня в день, не вызывает в людях ничего, кроме как ощущения театрализованности. В эфирах постоянно прокручивают кадры взрывов, трупов, разрушенных домов и настоящих страданий, но этого стало так много, так часто, что нас это уже не шокирует. Жестокость военных действий может лишить солдата сочувствия, мы же огрубляем душу доступной информацией. И тогда какой смысл показать правдоподобное убийство на сцене, если это все равно не смогут воспринять. Диденко доказывает, что война не только отнимает жизни, но и разрушает души тех, кто ее делает, и тех, кто за ней наблюдает.

Автор: Симона Андрисенко

Вам понравится

Оставьте комментарий