Виноват ли Балабанов?

Балабанов отзывался об экранизации «Замка» Кафки, как о своей самой неудачной картине. Впрочем, он говорил:

«Никакого особенного трепета по отношению к своим работам я никогда не испытывал».

Все дело, кажется, не в неудачности конкретного фильма, а в бескомпромиссной критике к самому себе, неминуемые расхождения между первоначальными идеями и их реализацией были сопряжены для него с разочарованием.

Балабанову нравилось черно-белое кино, и с цветом он пытался бороться, чего в «Замке», на его взгляд, не удалось сделать. Как несокрушимая фантазия о самом себе, как мираж, в экранизации Замок приходит К. в черно-белых снах зловещим и монументальным. Мир Замка воображаем, недостижим, ему самое место во сне — его величие, как и величие чиновников, зиждется на домыслах и пересудах крестьян. Атмосфера всеобщей настороженности, уклончивых ответов, двусмысленностей создает интригу, которая при бесконечном самоповторении начинает воплощаться в быль, оттого стремление К. попасть в Замок обусловлено скорее любопытством иноземца, наслушавшегося легенд.

Своим чужеродным видом и «цветом» К. в фильме противопоставлен всем вокруг — он «человек, весьма вызывающе одетый» в куцый светлый полушубок, да и сам он, в исполнении Николая Стоцкого, светлый и отчасти наивно-юношеский в противовес темной угрюмой толпе крестьян со «словно нарочно исковерканными физиономиями». Балабанов впоследствии жалел, что выбрал на роль К. его, а не Михаила Ефремова, но на этом неудовлетворенность режиссера своей работой не заканчивается.

К. — недоброжелательно встречаемый пришелец извне, само отсутствие полного имени ограничивает его исключительно настоящим местом и временем, невозможностью будущего и прошедшего. Мы почти ничего не знаем о нем, кроме его желания обосноваться в деревне, закрепить за собой звание землемера, как метку принадлежности к обществу и пространству, в которых он оказался, как шанс заполучить идентичность.

Свое желание надолго остановиться на одном месте он высказывает неоднократно, в том числе и Фриде, которая хотела бы сбежать с ним от камерного, ограниченного мира Замка, его служителей и господ, деревенских жителей, по щелчку пальцев вырваться из «клаустрофобного» кафкианского мира с его щелочками вместо окон, но К. такое развитие событий не интересует.

Кафка предоставляет ему поддразнивающее чудо, лазейку — случайную встречу в номере гостиницы с чиновником Бюргелем, в свою очередь исповедально признающимся в полной готовности поспособствовать осуществлению любой просьбы ночного просителя. К. мог бы воспользоваться своей, вероятно, единственной возможностью испросить и встречи с Кламмом, и закрепления за ним должности землемера, и еще чего-то, о чем можно не догадываться. Обыкновенное чудо — абсурдное и иррациональное, какой-то проблеск надежды в этом бесконечном мраке, но у Кафки К., конечно же, предпочитает вместо этого вздремнуть от бесконечной утомительной неприкаянности. Вскоре повествование обрывается.

Источник: listread.ru

Балабанов по совету Сельянова «дописывает» роман Кафки, и тут, пожалуй, начинается самое интересное.

В книге К., впервые столкнувшись с алогичной системой, пытается сопротивляться, играть по своим правилам, улавливать хоть толику здравого смысла в происходящем. Раз от разу в ответ на свой бунт он получает стену путаных рассуждений и доводов и волей-неволей встраивается в поток навязываемого мышления, довольно быстро начинает с чужих подачек сомневаться в своих самоценности и достоинстве.

В фильме же К. бунтует почти до победного, только под конец соглашаясь на допрос, который еще недавно казался ему унизительно-принудительным. Музыка Сергея Курехина на протяжении картины часто возникает как нестройная какафония, призванная сбить с толку еще больше, подчеркнуть всю фантасмагорическую абсурдность происходящего. Чтобы спастись от окружающего безумия, можно закидывать якоря, например, в виде попытки привнести «новую музыку», что-то, что будет удерживать в собственной реальности, но и это оказывается невозможным. Музыка мешает соображать, перекрывает диалоги, тем самым создавая впечатление, что нельзя ни быть услышанным, ни перекричать, не стоит и пытаться вести заведомо обреченный диалог. Свистопляски, бегающие свиньи в какой-то неподходящий момент (как будто может быть подходящий?), выбивают у К. из под ног почву.

«Чудесную» ситуацию Балабанов переигрывает на свой лад — он не показывает нам беседы в кулуарах, он решает довести К. до самого Замка, устроить ему задуманную встречу с таинственной и прекрасной госпожой Брунсвик. Чем не альтернативный вариант? Таким ли уж принципиально недостижимым стоило оставить Замок, если из него можно сделать замок с маленькой буквы, а последствия похода в него удручающими не меньше, чем если бы он остался какой-то отдаленной фантазией?

Что же случается с безымянным К. после похода в замок? Он утрачивает и последнюю букву, его идентичность стирается — вот он уже поменялся именами и ролями с Брунсвиком, но вожделенной возлюбленной ему так и не достается, он одет уже не в свой светлый наряд, а в тот же темный, что и все деревенские жители.

Однако Балабанов позволяет одному якорю зацепиться в реальности, как будто проиграна не вся война, а только один бой, будто судьба К. — все еще судьба К., а не Брунсвика, будто его путь еще не окончился, потому что один-единственный маленький сын Брунсвика видит в нем по-прежнему землемера К., и потому что финальная композиция Курехина уже не тревожная и не похожа на какафонию, а призывает кое-что припомнить. В этом режиссер винит себя больше всего:

«Там должен был быть другой конец. Должен был мальчик сказать: «Папа, пошли домой». Я долго думал, но решил по-другому сделать и оказался неправ».

Текст: Лида Чекушкина

Вам понравится

Оставьте комментарий